Борис Обо_рон_цов (gbrfljh) wrote,
Борис Обо_рон_цов
gbrfljh

Categories:

Евг. Пинаев. Верстовые столбы бродячего живописца. Большая цитата (1958г.) // журнал "Урал"

Эх, граф Хваленский, мужик деревенский...

Да, были антресоли в их единственной большой комнате с неимоверно высоким потолком. Из-за высоты, впрочем, обитель Вовкиной тетушки и казалась огромной. На самом деле — так себе. Как и весь дом, коммуналка с общим туалетом, дом, разбитый на множество клетушек, закутков и выгородок.

Квартира тетушки — родители Володьки жили в Иванове — создавалась по тому же принципу. В крохотной кухоньке, служившей также прихожей, жили два пса: крупная овчарка Май и Хэппи, небольшое лохматое существо, доживавшее последние дни, безучастное ко всему и, кажется, не подававшее порой признаков жизни. Под лестницей, ведущей на антресоли, за дощатой перегородкой, обитала Вовкина кузина Татьяна — архитектор Фаворская. Володькина лежанка помещалась под самым потолком, на антресолях, с которых один наш общий знакомый, талантливый акварелист-миниатюрист, иной раз произносил пламенные речи, не менее талантливо подражая вождю мирового пролетариата. Картавя и обличая “ренегата Каутского”, он спускался вниз, лишь увидев в наших руках наполненные стаканы, сбегал, держа в каждой руке по короткой шпажке с вычурными медными эфесами. Они висели обычно над Хвалиной кроватью как напоминание о предках, носивших парики и эти бутафорские штучки в дни, когда обстоятельства требовали их присутствия, предположим, у градоначальника или, допустим, у предводителя дворянства. Размахивая шпагами, Дергунчик, такова была кличка акварелиста, требовал свою долю, грозя, в противном случае, экспроприацией экспроприаторов или, на худой конец, детской болезнью левизны в коммунизме. Кажется, еще при мне он был выслан на сто первый километр, откуда время от времени возвращался в столицу и в конце концов упокоился на одном из московских кладбищ.

..

Володька к своему происхождению относился с известной долей иронии, но, думается, лишь в порядке самозащиты. Мы, правда, не лезли в душу, сам он об этом не заговаривал никогда, но что из того? Кровь дает знать о себе во всем. В разговоре, в манере держаться, в поступках. Терехин, помнится, рассказывал о своем сокурснике Ваське Шереметеве, настоящем графе древней фамилии… Однажды Модоров зачем-то собрал их группу в своем кабинете. Шереметеву захотелось испить водицы. “Видел бы ты, — рассказывал Володя, — как Васька, в растоптанных валенках и мешковатых штанах, шел к столу, как наливал воду в стакан и как пил! В каждом движении чувствовалось, что это — граф!”

Не знаю, как уж там шагал, наливал и пил студент Суриковки граф Васька Шереметев, но Хваля в любой ситуации держался достойно. Мы перед ним пасовали, хотя Лаврентьев и язвил частенько по поводу Хвали, опять же скажу: что из того? Жека всегда язвил — характер! Без шуточек, подковырок, острот он просто не мог жить. Он и меня прозвал Мурмансельдью за то, что я частенько не мог встать на ту или другую сторону в наших пьяных дебатах. Во всяком случае, именно Графуля выручил нас, когда милиция однажды в поздний час препроводила нашу компанию в свое заведение на Таганской станции метро. Вняли не нашим крикливо-безалаберным объяснениям по поводу слишком шумного поведения, а его спокойным и рассудительным доводам истинного интеллигента. Да, в ту пору еще слушали и внимали, и это приятно вспомнить.

Хвалина тетушка почему-то благоволила ко мне и, посмеиваясь, поучала:

— Когда тебя приглашают к столу, не говори “Хочу есть”, а говори “Хочу жрать”. Это, Миша, звучит естественно.

Ее небольшими картинами была увешана вся правая стена над диваном. Увлечение молодости. Букеты сирени. Пьеро и Арлекины, версальские дворики в духе Бенуа — все потемневшее, в темных же рамах— не то чтобы умиляли меня, но действовали на душу просто потрясающе, как и вся обстановка комнаты: круглый стол с вазоном посредине, потускневший рояль и, наконец, выход на террасу, бывшую некогда крыльцом, таким похожим на то, что изобразил Поленов в картине “Бабушкин сад”, опять же скрипучая лестница, ведущая на антресоли и ее деревянная балюстрадка... Все это донельзя московское, чего я лишался сразу, выходя на проспект Мира к метро “Ботанический сад”.

Хваля, всегда ровный и по-джентльменски собранный, лишь однажды вышел из себя, да и то, если можно так выразиться, скорее смущенно, чем раздраженно. Он застрял в форточке над моей кроватью, а до этого...

Тот день начался лекцией по истории партии. Курс читал некий “Йо-хо-хо, и бутылка рома”. А то и просто — Бутылка. Между прочим, бывший некогда послом в Греции, где, как известно, “все есть”. В том числе и такие ослы. То есть послы. Прозвище свое “Йо-хо-хо” заимел по причине того, что его правое плечо было ниже левого. И ходил он немного боком, подавшись “нижним” плечом вперед. Ну, точь-в-точь, словно во внутренний карман его пиджака засунут полнехонький бутылец.

Пока Бутылка Рома жевал свою жвачку о “великом переломе”, я неплохо вздремнул, укрывшись на “камчатке”. Это не было настоящим сном, так как на лекции профессора Алпатова, который читал нам историю русского искусства, я уже сидел в центре аудитории, где встретил и Чегодаева с его рассказом о готике и архитектуре Вестминстерского аббатства.

Профессора, “западник” и “славянофил”, говорят, недолюбливали друг друга. Высокий и представительный Алпатов выглядел барином, пухленький Чегодаев — служащим средней руки. Обоих, да и Бутылку Рома, кстати, объединяли две вещи: толстенные портфели и, на мой взгляд, скучные, монотонные лекции. Из всего сказанного “западником” запомнился именно рассказ о Вестминстере. Быть может, потому, что позже, оказавшись в Лондоне, я с восторгом созерцал его устремленные ввысь контрфорсы, стены и башни.“Славянофил” тоже оставил в памяти одну-единственную зарубку, когда повествовал об иконах Андрея Рублева, Феофана Грека и других менее известных мастеров. Видимо, потому, что я постоянно торчал возле икон при каждом посещении Третьяковки.

И вот наконец последняя пара — пластическая анатомия. Уж тут дремать не приходится! Сиди и бди в оба. Профессор Иваницкий, автор великолепной “Анатомии для спортсменов”, не давал нам спуска, если замечал отлынивание и зевки. Мановением перста указующего он поднимал из-за стола провинившийся “шкилет” и просил поведать ему не о простеньких “супинации” и “пронации”, а, к примеру, о косточках стопы и запястья или же о местах крепления “мышцы смеха” и о том, как она взаимодействует с другими мышцами лица. На этом горели многие. Как шведы.

“Господи, еще час, а там — свобода”, — думал я, закуривая сигарету. Рядом Дрон что-то уныло-обидчиво втолковывал Жеке, который тоже смолил, поглядывая на московских мальчиков. Эти самозабвенно играли в “жеску”, подбрасывая ногой комок из газеты.

Старик Иваницкий сидел тут же, у двери аудитории. Ему всегда выносили стул, и он неторопливо похрумкивал сухариками.

— Лучше уж водку пейте, ребята, но не курите, — заметил проф, отмахиваясь от табачного дыма.

Мы вняли совету, его первой части, едва вырвались из института, благо Дрон был отходчив и после лекций вручил Лаврентьеву, которого в душе оч-чень уважал, три бутылки “Столичной”.

Да, Дрон, как и Дейнека, был нашей палочкой-выручалочкой. Каждый на свой лад. Колька познакомился с мамзель — секретаршей французского посольства — и наладил с ней соответствующие отношения интимного свойства. Та от великих чувств и от Дроновой хозяйственности снабжала влюбленного болвана водярой, стоившей в их дипломатическом бардаке чуть ли не рублевку. Дешевле некуда! Колька часто таскал ее с собой, а на сей раз, видимо, решил ублажить шутника, а может, нынешней щедростью надеялся откупиться вообще, с перспективой на будущее.

Так о чем бишь я?

На Таганке Д’Артаньян слинял, а “мушкетеры” оказались на Трифоновке, так как еще в метро между Хвалей и Жекой возобновился давний спор: “Кто на свете всех сильнее, кто “чернее”, кто “белее”. Эпитеты касаются шахмат. Я, к примеру, так и не осилил этой высокоинтеллектуальной игры. Возможно, именно из-за недостатка интеллекта, из-за неумения заглядывать вперед и просчитывать каждый ход. А эти... Они в многочисленных партиях поочередно одерживали победы и теперь вели спор лишь о том, кто лучше играет черными фигурами, а кто белыми.

В общаге началась та же тягомотина… Сказка про белого и черного бычка. Тот и другой расположились между койкой Мисюры и моей, наморщили лбы и уставились в доску. Тоска! К счастью, появился Вилька Гонт. Тоже поддавший, а потому не один — в обществе гитары и великомученицы Полбутыльи. Водку мы выпили, а петь Вилька не стал — поздновато. Студиозусы укладывались спать, да и сторожиха уже заглядывала, предупреждала гостей, что пора бы и честь знать, а то, мол, “и вмиг ворота на запор”.

Вилька внял и ушел, а я перебрался к Лехе Фонареву, нашему однокурснику и тихому лирику, не в пример шумному лирику Лаврентьеву. Он и выпил с нами, ему и оставил Вилька гитару. Я сидел на его кровати, а Леха, в кальсонах и нижней рубахе, никого не тревожа, тихо перебирал струны и так же тихо напевал бальмонтовского “Лебедя”, да-а...

Заводь спит. Молчит вода зеркальная.
Только там, где дремлют камыши,
Песня слышится печальная,
Как последний вздох души.
Это плачет лебедь умирающий,
Он с своим прошедшим говорит,
А на небе вечер догорающий
И горит, и не горит.

Леха и Жека, если говорить о живописи, два сапога, которые пара. Я поначалу ни хрена не понимал, как и что они месят на палитре. На холстах одно, в натуре — ничего похожего. Никакой тебе черноты, никаких тебе контуров, цвет переходит в цвет, сливается незаметно, однако, черт возьми, все на месте! А у меня жесткость в крови: все должно быть четко и определенно, никаких тебе соплей в сахаре! Что странно, мы всегда тяготели друг к другу, но Леха не стал пятым в нашей компании. Был одиночкой по натуре, потому и мог петь, перебирая струны, не видя никого и не думая в этот миг ни о ком. Он был там — в камышах, с лебедем.

Не живой он пел, а умирающий,
Оттого он пел в предсмертный час,
Что пред смертью, вечной, примиряющей,
Видел правду в первый раз.

Леха умолк, а я очнулся. Хваля — тоже. Вспомнил пса, которого и не кормил, и не выгулял. Засуетился Графуля, а куда денешься? Только в форточку. И Вовка полез в “иллюминатор”. Лаврентьев его подсадил под зад, помог протолкнуть голову и ногу, а Вовка застрял. Так расклинился, что ни туда, ни сюда.

— Бысть некий бражник и зело много вина пил во вся дни живота своего, а всяким ковшом господа Бога прославлял и часто в нощи Богу молился, — глубокомысленно заметил Жека, собирая фигуры в коробку. — И повеле Господь взять бражникову душу, и постави ю у врат Святого рая Божия, а сам ангел и прочь пошел.

— Какого черта! — возмутился я. — Надо же что-то делать!

— Сунем ему подушку, и пусть дрыхнет, — ответил Жека, — а я, с твоего позволения, почию в бозе рядом с тобой. Поместимся?

— Братцы! — подал голос застрявший. — Я... я возмущен вашим равнодушием к моей дислокации, я вас прошу, ну... ради Мая, ну поддайте мне как следует под зад!

— Бражник же начя у врат рая толкатися… — буркнул Жека и вдруг, ухватив Хвалю за торчавшую пятку, крепко толкнул его вперед и так поддал, что Хваля, точно пробка, выскочил из форточки и, аки тать в нощи, исчез на задворках Трифоновки.

Узка студенческая койка, но Жека, сбросив портки, уснул сразу, видимо, удовлетворенный победой “черных” и благополучным выдворением “белых” за пределы общаги, уснул, пробормотав: “...но не таким, как мы, не нам, бродягам и артистам”. А я не спал, ворочался. Хотя аксакал Мирзоев погасил свет, все так же белела на койке согбенная фигура Фонаря — тоже не спится лирику. И думалось мне, что все-таки что-то не то и не так.

...В конце концов, наше товарищество зиждется не на водке, а на взаимных симпатиях, но... Но! Боже мой, сколько всевозможных “но”! Все мои приятели-собутыльники, можно сказать, уже друзья, корнями-то здесь, в столице и в здешней жизни. Влезли в нее по самые погремушки. Попробуй-ка оторвать хоть Жеку, хоть Хвалю, Ваньку Шацкого или того же Темнеца-фонарьца от красок и помазков! А я?.. Я — в Мурмансельди. В ней, проклятой, и с ней. Хотя бы потому, что рухнула лейзеровская затея. Отказали черноморцы в дальнейших вояжах. Что для меня Москва? Только “Демон” да “Сирень” Врубеля, пара холстов Ван Гога и Мане, ну еще офорты Рембрандта в Пушкинском да недавняя выставка Рокуэлла Кента. Так ведь миллионы людей живут и здравствуют без них, а еще столько же человечей вообще не подозревают о существовании этих бессмертных полотен.

Как же быть? Где, черт возьми, моя дорога? Единственная! Чтобы потом не лить слез, не бить себя по загривку и не каяться, что свернул не на ту тропу?! Не прирос сердцем — надо же... Вот парни — да, вошли в сердце занозой, и как быстро, как сразу, словно бы стали моей частью. Но... снова “но”. Но уже шевелится червячок бесконечных сомнений, и если так будет продолжаться и дальше, он источит меня еще до весны.

Сон все-таки добрался и до меня. Снизошел. Я погружался в него медленно, точно тонул, опускаясь все глубже и глубже, как было однажды, но сплыло. Уснул с мыслью, что я здесь не нужен. Мое место не здесь, а где-то за Рубиконом. Я — третий лишний. Ну не третий, так четвертый, пятый, десятый...

Tags: #mylivejournal, #История, Информация_История_Литература, Книга, Культура_Искусство
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • +++

    27 мая 2021 г. ( 14 мая ст.ст.), четверг. Седмица 4-я по Пасхе. Поста нет. ›Евангельские чтения Опять говорил Иисус к народу и сказал…

  • +++

    В Московской духовной академии прошли Дни Александра Невского

  • Мистер Кураев А.В. привычно плюёт в свою Родину.

    Андрюше Ленин понятнее, чем Россия: И опять Ленин становится понятнее... В целом - типичная история кризиса от переедания. Стоит прослушать…

promo gbrfljh may 3, 2019 04:32 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Существует 5-кратная разница по ВВП на душу населения между Украиной и Россией (естественно, в пользу России), - заявил человек из центра Карнеги... (Фамилию произнесли нечётко. Баунов? Эхо, Особое мнение. 16.о4. 19). #Россия #Украина #экономика #Карнеги
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments